Фотограф

9 ноября 2010 - Владимир Жариков
article9366.jpg

Эта история началась в далеком 1969 году. В нашем девятом «А» всех ребят буквально захватила эпидемия — фотографирование. Мальчишки и даже некоторые девчонки приносили на уроки камеры и щелкали тайком, как папарацци (этого слова мы тогда еще не знали). А потом показывали фотографии — кто что сумел заснять. Эпидемия настолько заразила класс, что учителя просто начали отбирать фотоаппараты. Самой популярной камерой в те годы среди детворы была «Смена». А некоторым нравилиась «шпионская» — «Киев-вега» — это карманная узкопленочная камера.

 

Лучшим фотографом класса у нас считался Славка, ему удавалось сделать неплохие кадры и в классе на уроке, да и не только. Все ребята восторгались его работами, особенно Ирка, красавица класса, да и не только класса — всей школы. Все старшеклассники были влюблены в Ирку, и я — не исключение.

 

Мне тоже страшно хотелось иметь фотоаппарат и все причиндалы для проявки и печати. И не только потому, что меня охватывала жгучая ревность, когда Ирка жеманничала перед Славкой, рассматривая его работы. Я чувствовал, что могу неплохо снимать, в моей голове рождалось множество идей. Глядя на Славкины фотографии, я чувствовал, что могу сделать гораздо лучше, вложить с снимок больше души, сделать живее и образнее…

 

Родители не выдержали долгого моего нытья, сжалились и подарили весной мне на день рожденья «Смену» и фотоувеличитель. Я целое лето фотографировал все подряд, а по ночам зашторивал окно в комнате, зажигал красный фонарь и начинал таинство. Закладывал в увеличитель негатив, наводил резкость, кадрировал, отсчитывал экспозицию — раз, два, три…, потом клал фотобумагу в проявитель и смотрел, как на чистом листе возникают нечеткие контуры, которые постепенно превращаются в картинку. Я опускал карточку в закрепитель, в воду, а потом нес на промывку в ванную полную кювету своих «шедевров».

 

В конце лета у нас проездом побывал мамин брат, в некотором роде профессионал — специалист криминальной экспертизы. Им ведь тоже приходится иметь дело с фотографией. Поглядев на мои творения, он покачал головой, а перед отъездом купил мне книжку по художественной фотографии. Проштудировав книгу от корки до корки, я стал снимать «с умом». Я выбирал ракурсы и строил композиции, осваивал спецэффекты печати, а когда осенью показал одноклассникам свои снимки, меня признали лучшим фотохудожником школы. Даже Славка прикусил губу и произнес:

 

— Ну, ты ваще!

 

Фотография настолько захватила меня, что я забросил учебу и скатился на тройки.

 

— Если ты не возьмешься за ум, — пригрозил отец, — я все твои фотопричиндалы выкину!

 

Угроза подействовала, я взялся за ум, но фотографией продолжал заниматься. Я уже видел себя профессионалом. А что? Вот возьму и буду как Геннадий Копосов в «Огоньке» работать. Только камера нужна хорошая, меня уже перестала устраивать «Смена». Во-первых, пора перейти на большой формат, чтобы печатать выставочные работы, которые можно на стену повесить. А во-вторых, камера, все-таки, должна иметь больше возможностей. Когда я закидывал удочку родителям, они отвечали:

 

— Но у тебя же есть фотоаппарат. Хороший фотограф любым аппаратом снимет.

 

Пришлось копить на новую камеру самому. Я экономил на завтраках, на мороженом и накопил к концу зимы десять рублей. Фотомагазин стал моим любимым местом в городе. Там я покупал реактивы и фотобумагу, а заодно любовался новенькими фотоаппаратами на витрине — ФЭД, "Зоркий", "Зенит"... Я положил глаз на «Любитель», широкопленочный фотик, наиболее доступный мне по цене. «Салют» или «Пентакон» оставались для меня несбыточной мечтой. Однажды у выхода из магазина ко мне подошел небритый дядька в засаленном треухе и видавшем виды драповом пальто.

 

— Слышь, парень, «Москва» нужна? — он откинул полу грязного пальто.

 

На шее у него висел кожаный коричневый футляр. Он приоткрыл его, и оттуда блеснули хромированные части новенького аппарата.

 

— Сколько? — спросил я.

— ЧИрик!

— Слушай, погоди, я мигом! Пять минут, я за деньгами сбегаю!

 

Задыхаясь от бега, я пулей влетел домой, достал свою заначку и понесся назад к магазину. Только бы успеть, только бы он не ушел. «Москва-5», отличная камера, формат шесть на девять — жуткий дефицит, ее днем с огнем! А в магазине она четвертной стоит. Камера наверняка сворована с завода, но меня моральный аспект тогда не волновал — только бы успеть! Возле магазина мужика не оказалось. Внутри — тоже. Неужели продал кому-то и ушел?! Теряя надежду, я еще побегал по округе и, наконец, увидел в темноте удаляющуюся фигуру в треухе набекрень и бесформенном пальто.

 

— Эй! Стой! Погоди!

 

Мужик остановился.

 

— А я уж думал, ты не придешь.

— Вот, держи, — я протянул ему пятерку, трешку, рубль и еще рубль насыпал в ладонь мелочью.

 

Мужик пересчитал мелочь, засунул деньги в карман, расстегнул пальто и снял с шеи футляр.

 

— На, владей!

 

Первым делом я принес камеру похвастаться в школу. Ребята обступили меня и дружно выражали восторг. Я нажимал на кнопочку, в корпусе открывалась крышка и выезжал объектив, соединенный с корпусом мехом-гармошкой. От него пахло свежевыделанной кожей.

 

— Ух, ты! Класс! Вот это да! Где ж ты раздобыл?

— А ты меня сфотографируешь? — жеманно спросила Ирка.

— Не вопрос, — растеряно произнес я.

 

Гордость и робость овладели мной одновременно.

 

— Я — серьезно, — уже без жеманства подтвердила Ирка свою просьбу.

— Я тоже.

 

Мы не заметили, как прозвенел звонок и вошел математик Синус Косинусович. Вообще, его зовут Сириус Константинович, имечко такое, да? Он постучал по столу линейкой, привлекая наше внимание.

 

— Так, Запольский, ну-ка фотоаппарат сюда, на стол. Я думал, у вас уже прошла эта фотоэпидемия.

 

Я спрятал свою драгоценность за спину.

 

— Ладно, тогда убери в портфель. Сели все, начинаем урок.

 

Он повернулся к доске и стал чертить мелом:

 

— Вот дан отрезок прямой эм-эн, Микола-Никола, — это у него такая дежурная шутка. Над ней никто давно не смеется. — Опускаем проекции отрезка на ось икс и ось игрек…

 

Пока Синус Косинусович рассказывает теорему, я пишу на промокашке записку, сворачиваю ее в шарик и бросаю Ирке на парту. Записку хватает Лариска, Иркина соседка. Я грожу ей кулаком, она отдает промокашку Ирке. Ирка читает, а Лариска заглядывает через плечо, чего-то шепчет ей.

 

— Что там происходит?! — не оборачиваясь, говорит Синус Косинусович. Мы, как прилежные Маши, сидим, сложив руки на партах.

 

В записке я написал Ирке, чтоб после школы приходила ко мне фотографироваться. На выходе из школы Ирка хватает меня под руку.

 

— Ну что, идем?

 

Мы идем вместе. Я просто сияю от счастья: мы идем с Иркой. За нами пытается увязаться Славка, он частенько провожает Ирку домой.

 

— Славик, отвянь, — говорит Ирка.

 

Чувствую, завтра у нас со Славиком на запасной лестнице состоится мужской разговор.

 

— Где будешь меня снимать? — спрашивает Ирка, когда мы заходим ко мне в пустую квартиру.

 

Я думаю. У нас есть старинное бабушкино кресло, еще дореволюционное. Пододвигаю его к окну, драпирую шкаф, стоящий сзади, шторой, она коричнево-золотистая, блестящая, красивая. Фотопленка у меня черно-белая (тогда в цвете вообще редко снимали), но, тем не менее, будет видна фактура ткани. Ирка долго крутится перед зеркалом, хочет распустить волосы.

 

— Не надо, не надо! — я останавливаю ее. — С косой лучше!

 

Я тем временем укрепляю камеру на штативе, рядом устанавливаю экран из белой простыни, отражающий свет из окна для подсветки, а настольную лампу ставлю на шкаф, чтобы подсветить фон. Ирка садится в кресло. Обалденно красиво! Черное школьное платьице с фартуком и белым воротничком и старинное кресло хорошо сочетаются. Можно сделать что-то в стиле ретро — портрет гимназистки. Такой вот робкий задумчивый взгляд, почти испуг, тугая коса на плече, чуть приоткрытый ротик, будто девушка хочет сделать кому-то признание, но не решается. Вот такой я ее и вижу, Ирку, романтичной, загадочной. Щелкаю затвором, еще, еще, отщелкиваю всю пленку.

 

— Ну, что, всё? — спрашивает она. — А когда посмотреть можно будет?

— Завтра. В школу принесу.

 

Ирка уходит, а я начинаю колдовать. Проявляю пленку — только бы негативы вышли нормальными, — достаю из закрепителя, вроде все хорошо. Промываю, вешаю сушить. Готовлю растворы для печати, беру бумагу «бромпортрет», она слегка коричневатая. Но этого мало, делаю специальные растворы для сепии, чтобы усилить желто-коричневые тона. Печатаю почти всю ночь, сразу не выходит, переделываю снова и снова. Наконец, под утро, готово. Две маленькие фотокарточки открыточного формата и одна большая, тридцать на сорок, чтоб на стенку повесить. Спать уже некогда, через полчаса зазвонит будильник. Загадываю: если Ирке понравится фотография, она в меня влюбится.

 

В класс я пришел раньше всех. Ирки еще нет. Приходят ребята, Лариска спрашивает:

 

— Ну, как, снял?

 

Славка подзуживает:

 

— Снял, покажи!

 

Я достаю из портфеля маленькие карточки, пускаю по рукам.

 

— Ничего, нормально…

 

Как это — «ничего», кипит во мне возмущение, что значит «нормально»?! Ведь это — шедевр, я всю душу сюда вложил!

 

— У моей бабушки была такая вот карточка, — скривив губку, говорит Лариска. — Ее еще до революции в фотоателье так сняли…

 

Я сажусь на свое место. Ребята смотрят мои фотографии, а Славка и Лариска о чем-то шушукаются.

 

— Так! — раздается голос Синуса Косинусовича.

 

Ребята быстро рассаживаются за парты, последней в класс вбегает Ирка. Учитель укоризненно смотрит на нее, но ничего не говорит. Ирка отличница, почти золотая медалистка, ей прощается. Пока Синус чертит на доске отрезок «Микола-Никола», карточки по рядам доходят до Ирки. Они о чем-то шепчутся с Лариской.

 

— Прекращайте болтовню! — предупреждает Синус.

 

Ирка бросает на меня быстрый взгляд и больше не оборачивается. Ну, ведь она-то должна оценить, она-то должна быть в восторге. Да кто ее сможет еще лучше сфотографировать? На перемене, на запасной лестнице у меня состоялся разговор. Но не со Славкой, а с Иркой.

 

— Это кто? Это я, по-твоему? Это древняя моль какая-то! — она трясет у меня перед носом фотографиями. — И кто вообще тебе позволил показывать всему классу раньше меня? Посмешищем решил меня сделать?! Фотограф! Художник от слова худо! И кресло это дурацкое, и глаза у меня… Разве у меня такие глаза, я тебя спрашиваю?! Я тут смотрюсь как идиотка, и рот открыт! Фо-то-граф!

 

Она разрывает карточки на мелкие клочья и швыряет мне в морду.

 

— Мусор собери, нянечка сердиться будет, — и уходит в класс.

 

С Иркой мы больше не разговаривали до самого выпускного. Придя домой, я вытащил из портфеля большой отпечаток, посмотрел на него. Снимок мне нравился по-прежнему, но неприятный осадок, связанный с ним, останется навсегда. Я не смогу никому показать эту фотографию и сам на нее смотреть не могу, потому что встает перед глазами гневное Иркино лицо и летящие в меня клочки фотобумаги. Я разорвал снимок, а на следующий день пошел в комиссионку и сдал «Москву».

 

После окончания школы я не видел Ирку пять лет. Увидел ее как-то на встрече выпускников. Она уже вышла замуж и ходила с пузом.

 

— Ты знаешь, — она подошла ко мне, — я тогда была не права. Ты сделал хорошую фотографию, это Лариска меня накрутила — бабушка, бабушка, древняя моль…

— Да ладно, Ир, — ответил я, — дело забытое… Да и вообще, я уже не фотограф.

 

Рейтинг: +1 добавить в избранное

Загрузка комментариев...

← Назад